Опрос

Ваш любимый персонаж книги

Джон Кентон - 33.3%
Карлос Детвейлер - 0%
Роджер Уэйд - 2.4%
Сандра Джексон - 2.4%
Херб Портер - 0%
Билл Гелб - 0%
Ридли Уокер - 7.1%
Генерал Хекслер - 40.5%
Рут Танака - 11.9%
Другой персонаж - 2.4%

Всего голосов: 42
Голосование окончено on: 28 Сен 2021 - 00:00

Green must be seen

Top.Mail.Ru

 

ФАНТАСТИЧЕСКИЕ И РЕАЛЬНЫЕ ПРОЗРЕНИЯ СТИВЕНА КИНГА

ФАНТАСТИЧЕСКИЕ И РЕАЛЬНЫЕ ПРОЗРЕНИЯ СТИВЕНА КИНГА
Л. Варустин
(Звезда, 1986, N4)

Стивен Кинг, чей новый роман «Воспламеняющая взглядом» (или «Сжигающая взглядом») начинает с этой журнальной книги печатать «Звезда», принадлежит к числу наиболее читаемых авторов в современных США.
Стивен Кинг сравнительно молодой писатель (ему нет еще и сорока лет), но он уже автор таких крупных литературных произведений, как «Кэрри», «Светящийся», «Мертвая зона», «Воспламеняющая взглядом», «Куджо», «Разные сезоны», «Кристин», «Кладбище домашних животных» и других.
Строит свои произведения Кинг живо, изобретательно. События в его романах нарастают с головокружительной, чуть ли не детективной быстротой. Заметим, что именно эта сторона дарования художника развита намного сильнее, чем его умение создавать в глубоком социально-психологическом рисунке характеры своих героев.
Небезразличен писатель и к выбору материала для изображения. Обычно он находит его на стыке повседневной жизни и сферы науки. Причем той науки, к которой прикован широкий общественный интерес и которая таит в себе много неразгаданного и неоткрытого. Последнее обстоятельство значимо для Кинга. Оно, по мнению писателя, открывает ему большой простор для построения собственных фантастических, подчас весьма далеких от подлинно научного знания интриг и фабул. Парапсихологи, экстрасенсы, люди, наделенные сверхъестественным даром провидения или внушения, способные выделять некую новую, могучую мозговую энергию, — населяют страницы многих его книг. Вот и один из главных героев романа «Воспламеняющая взглядом» убежденно прокламирует: «Мозг это та сила, которая может сдвинуть мир», — понимая этот афоризм не в социологическом, а чисто биологическом смысле.
Писательский интерес Кинга к тайнам нейропсихологии, к неисследованным психическим явлениям понятен. Как никто другой, он удивительно чувствует интересы многомиллионной читательской аудитории. А сегодня как раз сфера функций головного мозга, «заведующего» всей деятельностью высшей нервной системы человека, приковывает все большее внимание естествоиспытателей. Интерес этот перерос границы одной национальной науки, ныне он поистине межконтинентален: больше половины всех физиологов мира заняты изучением функций головного мозга. В этой области естествознания предвидится как раз немалое число самых серьезных открытий.
Советский физиолог, автор многих книг в области нейропсихологии, доктор биологических наук Б. Сергеев отмечает в этой связи: «Мозг — слишком сложно устроенный орган, и нет надежды, что удастся быстро выведать его тайны. Путь познания долог и труден. Мы находимся в самом начале пути».
Итак, Кинг — писатель, совмещающий в своем творчестве достоинства остросюжетной романистики и литературы научной фантастики, основанной к тому же на материале, так сказать, повышенного спроса. В этом отношении его творчество не выходит из общего русла традиционной, американизированной, прагматической литературы. Но сказать так о Кинге, значило бы сказать половину правды, а Кинг, видимо, так и остался бы модным, но второразрядным писателем, поставщиком занимательного, но поверхностного чтива, пусть наиболее одаренным, но все же одним из представителей целого сонмища создателей произведений так называемой массовой культуры.
Однако у многогранного таланта Кинга есть еще одно свойство, которое в решающей степени обогатило и расширило его творчество, сформировало особый стиль писателя. Оно же, это свойство, сделало его труд эстетически и общественно значимым. Самые причудливые вымыслы, фантастические преувеличения у Кинга обычно
погружены в реалии и подробности доподлинной жизни, существуют в системе тех нравственных норм и отношений, какие определяют связи сегодняшних людей.
Своеобразна и сама природа невероятного у Кинга. Она — вовсе не плод досужего сочинительства: самые существенные ее стороны и проявления не выводятся писателем умозрительно из быта некоей космической межпланетной республики, а увидены им в самой что ни на есть реальной американской жизни. Словом, фантазия Кинга питается соками действительности, то и дело обнаруживая за невероятным, казалось бы, нарочитым авторским изображением множества сцен насилия и зла нечто такое, что в подобной или же еще более отвратительной форме явил миру пресловутый американский образ жизни.
Нет, вымысел у Кинга не берет верх над образами и фактами действительности. Он лишь в заостренной, гиперболизированной форме помогает разглядеть опасные тенденции развития, какие все больше обнаруживает одна из самых богатых стран каниталистического мира. Соразмерность условно-фантастического материала и живых реалий повседневности — важный опорный художественный принцип, исповедуемый писателем Стивеном Кингом.
Фабула и недавнего романа С. Кинга «Воспламеняющая взглядом» (1980) также закручивается в сфере научно-фантастического знания, в загадочной, потаенной сфере парапсихологии, и его главные герои, молодая чета Макги, — американские психологи, только что окончившие университетский курс, — обнаруживает сверхъестественный дар внушения. Рожденная супругами Макги дочь Чарли наследует еще более сильный дар «пирокинеза» — способность возжигать одним взглядом, в пылу гнева, отчаяния
ли, пламя.
Сверхъестественные способности Чарли и ее родителей привлекают к семье повышенное внимание Конторы, сверхсекретной правительственной организации. Высшие чиновники Конторы вынашивают план заполучить Чарли из семьи и использовать ее дар в своих целях.
Подрастает Чарли, растет и назойливость агентов Конторы. Напрасно наивный и прямодушный Энди, отец Чарли, тешит себя иллюзией о своих правах, о том, что государство не посмеет вмешиваться в его частную жизнь. Сеть преследований затягивается все туже. Так действие, начавшееся в условно-фантастических декорациях,
опускается на землю, приобретает черты самой что ни на есть доподлинной реальности. Даже за образом Конторы, этой всемогущей, не контролируемой законом секретной организации, как рисует ее Кинг, прозрачно читается ее реальный прототип — один из филиалов американского ЦРУ.
Внешне Контора, расположенная в двух старых зданиях, возведенных еще до гражданской войны, выглядит и вовсе безобидно. Парковая зона, искусственные пруды, тщательно подстриженная зелень газонов, специально проложенные дорожки для конных прогулок... Даже на службу шеф Конторы — Кэп, капитан Холлистер — добирается не в бронированном лимузине, а на тихом патриархальном велосипеде.
Но мирный дачный пейзаж — всего лишь прикрытие. Отгородившись электронными замками, глубоко под землей расположилось логово огромного политического спрута, захватившего власть над жизнью и смертью американцев. Компьютерная аппаратура слежки и подслушивания, сотни тайных агентов и осведомителей, профессиональные убийцы-хиттеры, ученые-медики с моралью питекантропов в качестве руководителей акций Конторы — таков ее повседневный быт.
Организация, ответственная за безопасность государства, давно уже вышла за пределы своих полномочий. И Чарли, эта девочка-пламя, понадобилась Конторе вовсе не для того, чтобы уберечь ее тайну от вражеских шпионов. Подобные соображения нужны лишь для маскировки истинных целей Конторы. Охота на семейство Макги предпринята (и капитан Холлистер вовсе не делает из этого секрета) для того, чтобы использовать способности Чарли как оружие невиданной перспективы для военных,
для утверждения нового могущества Штатов.
Люди Конторы убивают мать Чарли, задушен ставший ненужным старый доктор-маньяк Уэнлесс, капитан Холлистер отдал приказ убрать и Энди Макги. Впрочем, подобные мелочи мало беспокоят служащих Конторы. Само убийство рассматривается здесь как заурядное, разве чуть более хлопотливое выполнение обычных служебных процедур.
Злодейство, насилие, провокации, возведенные в ранг закона, — уж не плод ли они художественной фантазии писателя? Нет, не молвой придуманы, а существовали в самой явной яви испытания вирусов опасных заболеваний, наркотиков и психохимических средств на пациентах клиник, наркоманах, добровольцах, на заключенных в американских тюрьмах. Все эти проекты осуществлялись по прямому заданию военного ведомства США. Десятки, сотни подопытных людей стали жертвами этих чудовищных экспериментов. Сегодня известны и конкретные имена «экспериментаторов»-убийц.
Право же, перед такими деяниями бледнеют самые мрачные ужасы, запечатленные в романах Кинга!
Милитаризация промышленности не проходит бесследно для общества. Милитаризируется и общественная психология. В таких условиях растут, как грибы после дождя, приобретают неслыханную власть над людьми организации типа Конторы. Атмосфера искусно подогреваемой ненависти, грубой силы, права кулака проникает во все поры общественного организма.
В свое время проимпериалистическая критика, казенная буржуазная журналистика и историография немало сделали для того, чтобы исказить, принизить творчество многих выдающихся писателей, принципиальных противников милитаризма, власти денежного мешка. Джон Рид, Теодор Драйзер, Эгон Эрвин Киш, Пабло Неруда, Луи Арагон, Андре Вюрмсер, десятки других мастеров испытали на себе давление и преследования железной пяты капитала.
Политическую аллергию вызывает у правящих кругов США, заокеанских скалозубов ныне уже и литература общедемократического содержания, книги вовсе не коммунистов и даже не сочувствующих их идеям. В числе отверженных — преуспевающий, ныне весьма богатый писатель Стивен Кинг. Ему не прощают того, что Кинг не только разглядел, но и посмел выступить с разоблачением милитаристских, тоталитарных тенденций, какие наметились в развитии современной политической истории США. За всеми причудливыми его фантазиями, живыми противоречиями его мысли стоит тревожащая совесть писателя истина: нация, вступившая на дорогу милитаризма, исповедующая идеи национального превосходства, сама загоняет себя в угол, предает свои демократические традиции, топчет права личности.
Еще сравнительно недавно официальная. критика, замалчивая разоблачительные, реалистические мотивы творчества иисателя, объявляла Кинга проповедником литературы ужасов, создателем книг массовой культуры, конвейерного искусства. Сегодня, чувствуя, видимо, что такая критика не достигает цели, что произведения Кинга завоевывают новых читателей (его романы возглавляют, как правило, ежегодные списки американских бестселлеров), пытаются цензурными мерами отлучить «крамольного»
автора от читателей. Вот одна из последних литературных новостей: в библиотеках 49 американских штатов запрещены к чтению наряду с книгами Марка Твена, Теодора Драйзера, Курта Воннегута и романы Стивена Кинга.
В одном из последних интервью Кинг, в свои студенческие годы сам участник антивоенного движения, активный противник американской «грязной» войны во Въетнаме, заявил: если есть у людей лишнее богатство, так это — оружие.
Всем содержанием, внутренним пафосом своего романа «Воспламеняющая взглядом» Стивен Кинг выступает против оружия и в более широком смысле. Того оружия, какое, размножаясь, приобретая все новые свойства для массового уничтожения людей; влечет за собой милитаризацию государства, разжигает агрессивные аппетиты, покушается на лучшие естественные права людей.

ТАК ЛИ ДАЛЕК СТИВЕН КИНГ ОТ ИСТИНЫ?

ТАК ЛИ ДАЛЕК СТИВЕН КИНГ ОТ ИСТИНЫ?
Мэлор Стуруа
(Звезда, 1986, N7)

В литературе известен прием, который не вполне научно называют «методом доведения до абсурда». На первый взгляд может показаться, что роман Стивена Кинга «Воспламеняющая взглядом» написан именно этим методом. К сожалению, сие далеко не так. Я имею, конечно, в виду «к сожалению» применительно не к его художественным достоинствам, а к сути. И с политической, и с научной точек зрения роман «Воспламеняющая взглядом» — не фантастика, а страшная реальность, маячащая буквально за углом нашего быстротечного времени.
Для того чтобы прояснить эту мысль, приведу рассказ моего американского коллеги-журналиста Дэвида Ремника из газеты «Ньюсдей». Вот этот рассказ:
Харви Уайнстейн, занимающийся психиатрией в Станфордском университете, говорит, что бывают дни, когда он «стыдится своей профессии», ночи, когда он не
может выбросить из головы мысль о канадском психиатре, ‹погубившем жизнь моего отца... лишившем его всего. Это кошмар, которому нет конца».
На деньги Центрального разведывательного управления США покойный доктор Юэн Кэмерон провел ряд экспериментов но управлению разумом над 53 пациентами, включая отца Харви Уайнстейна — Луиса, процветающего монреальского предпринимателя. Все они проходили в период с 1957 по 1961 год в Аллановском мемориальном институте при университете Макгилла в Монреале курс лечения от различных психоневрологических заболеваний.
В результате этих экспериментов, говорил Уайнстейн, его отец стал «подопытным кроликом, несчастным человеком без памяти, практически не жившим больше. Он потерял свое дело, потерял все». Уайнстейн — один из девяти участников иска, требующих от ЦРУ возмещения ущерба.
Чтобы разрушить личность человека, Кэмерон давал своим подопытным больным большие дозы ЛСД, подвергал их «лечебному сну» продолжительностью до 65 дней подряд и применял лечение электрошоком, в 75 раз более сильным, чем применяется обычно. Чтобы регулировать поведение людей, Кэмерон заставлял их слушать с интервалами в 16 часов одни и те же записанные на пленку тексты — метод, известный под названием «психическое вождение». Кэмерон и ЦРУ добивались воздействия на разум и возможности менять мысли и поведение человека. Больные не давали согласия на эти опыты, и никому из них не было сказано, что их использовали для каких-то исследований.
«Когда в 13 лет видишь, как отец — человек независимый и умный — у вас на глазах становится совершенно иным, невозможно мириться с этим, — говорит Уайнстейн.— Я вспоминаю один из его первых визитов домой из больницы. Он мало говорил, а если говорил, это была бессмыслица. Когда он не спал, он бывал сонлив. Он спрашивал у нас о родителях, хотя они уже много лет как умерли.
В конце концов у отца возникло чувство вины, чувство, что он чем-то заслужил наказание. Он был убежден, что ЦРУ подслушивает его телефон. Он был пристыжен и чувствовал себя неловко. Мать умерла, так и не увидев этому конца. Будет печально, если отец умрет, не восстановив в какой-то степени свое человеческое достоинство». Сегодня Луис Уайнстейн живет один в Монреале, ухаживают за ним две его взрослые дочери.
Никто не знает, где находятся все остальные, кто подвергался таким опытам. Возможно, некоторые из них умерли, но Луис Уайнстейн и еще 8 человек, в том числе
Велма Орликоу, жена члена канадского парламента от Новой демократической партии, говорят, что эти опыты нанесли им непоправимый вред. «Я бы сказал, что Велма сохранила примерно 20 процентов своих умственных способностей, — говорит Дэвид Орликоу.— Это ужасно».
Факты причастности ЦРУ к опытам по управлению разумом уже много лет являются достоянием гласности. Иск, поданный упомянутой группой против американского правительства, с декабря 1980 года находится в американском окружном суде США у судья Джона Гарретта Пенна. Правительство выразило готовность уплатить 25 000 долларов. Адвокат этой группы Джозеф Рау называет это предложение ‹оскорбительным» и утверждает, что ЦРУ удается затягивать рассмотрение дела, чиня разного рода помехи. Юрисконсульт ЦРУ Ли Стрикленд отказался высказаться по этому делу. Пресс-секретарь ЦРУ Кэти Ферсон заявила: «Мы не комментируем дела, находящиеся в стадии рассмотрения. Обсуждать их в печати неуместно». ЦРУ попросило судью Пенна помешать Рау допросить двух видных сотрудников ЦРУ Стэси Халса и Джона Науса, публично названных бывшими начальниками отделения ЦРУ в Оттаве. Они оба на пенсии.
Кэмерон, скончавшийся от сердечного приступа при альпинистском восхождении в 1967 году, был одним из виднейших психиатров Северной Америки. Как бывшему президенту канадской и американской психиатрических ассоциаций, ему было предложено осмотреть нацистских деятелей, в том числе Рудольфа Гесса, во время Нюрнбергских процессов (он признал Гесса психически здоровым). Но за работу в области воздействия на мозг и управления разумом критики назвали Кэмерона «безумцем».
«Мы вешали нацистов примерно за те же самые дела, которые делал Комерон»,— говорит Рау.
Со времени второй мировой войны американские органы разведки проявляют интерес к методам управления поведением и мыслями. Военных особенно интересовали методы допроса, которые применялись во время корейской войны. В американский словарь вошел термин «промывание мозгов». Через подставные организации ЦРУ передало университетам и независимым исследователям подобных проблем около 10 миллионов долларов.
Во время одного широко разрекламированного эксперимента служащему американской армии доктору Фрэнку Олсону дали ЛСД без его ведома. Его госпитализировали, а несколько дней спустя он выпрыгнул из окна и погиб. Очень немногие люди были сколько-нибудь подробно осведомлены о так называемой программе МКУЛТРА и о связанных с нею делах, подобных делу Фрэнка Олсона, пока в 1977 году запросы о документах на основании закона о свободе информации не разоблачили характера и масштабов деятельности ЦРУ.
Бывший директор ЦРУ Ричард Хелмс в 1973 году приказал уничтожить документы, касающиеся опытов в Монреале, но в 1977 году в связи с запросом писателя Джона Маркса, сделанным на основании закона о свободе информации, тогдашний директор ЦРУ адмирал Стэнсфилд Тэрнер объявил, что некоторые архивы не были уничтожены. Эти документы образуют основу того, что вообще известно о работе Кэмерона.
Химик ЦРУ Сидни Готлиб, как показывают документы, ведал проектом МКУЛТРА в управлении. Один из врачей ЦРУ, подполковник Джеймс Монро, работал под прикрытием и руководил Обществом по изучению человеческой экологии — организации, направлявшей деньги Кэмерону и Аллановскому институту.
Велма Орликоу:
«Я страдаю от хронической депрессии, которая иногда становится острой. Я называю эти периоды моими «черными дырами». Я никого не хочу видеть и не выхожу из
дома. Я не могу читать, а ведь я любила чтение. Я не способна нанисать письмо. Я испытываю необъяснимые страхи. Я просыпаюсь по ночам с чувством беспричинного испуга. Я как бы веду жизнь человека, попавшего в тяжелую катастрофу и ставшего в результате инвалидом. Д-р Кэмерон бывал жесток, когда больные не выполняли полностью его указаний».
Юэн Кэмерон родился в Шотландии и получил образование в университете Глааго, в Королевской психиатрической больнице Глазго и в университете Джонса Гопкинса. Он получил определенную известность за создание в Канаде в 30-х годах мобильных психиатрических лечебниц. Во время войны Кэмерон входил в состав одного международного комитета психиатров и социологов, изучавших происхождение и характер нацистской культуры. Во время войны он опубликовал множество статей о массовой психологии.
Кэмерон учредил Аллановский институт в 1943 году на деньги, предоставленные Фондом Рокфеллера. Он произнес множество речей о «проблеме Германии» и верил, что психология и факторы, породившие нацизм, возможно, коренятся глубоко в немецкой культуре. Хотя он жил в Монреале, Комерон стал американским гражданином.
Кэмерон все больше и больше верил в возможность воздействовать на человеческий разум, менять мысли и поведение. Но вместо психотерапии Кэмерон верил в более
быстродействующие средства, включая наркотики и электрошок. Он начал опыты с органическими методами лечения шизофрении. Опыты 1957 —1961 годов производились на больных, в основном женщинах.
Луис Уайнстейн обратился в институт по поводу затрудненного дыхания и нарушений пищеварения, вызванных страхом. После того как он прошел полностью весь курс ЛСД и других препаратов, курс электрошока и психического подталкивания, Уайнстейн, по словам его сына, стал «погибшим человеком... Мой отец не представляет себе, как вести себя в обществе, как заботиться о личной гигиене, как поддерживать разговор... Его лишили собственного лица».
Велма Орликоу стала страдать от депрессии после рождения дочери. После того как она несколько лет лечилась у частного психиатра в Виннипеге, она легла в Аллановский институт, желая ускорить излечение. Без предупреждения относительно характера инъекций ей сделали 14 вливаний ЛСД и ее подвергали «психическому вождению». Она считала методы лечения пугающими, но, по ее собственным словам, Кэмерон уговорил ее продолжать лечение до 1963 года. Сейчас г-жа Орликоу говорит, что она не может ни на чем сосредоточиться, не может больше читать книг и журнальных статей.
Доктор Мэри Морроу обратилась к Кэмерону с просьбой выделить для нее стипендию, чтобы она могла заниматься психиатрией. Но Кэмерон после осмотра решил, что Морроу производит впечатление человека нервного, и вместо этого стал лечить ее в своем институте. В течение 11 дней, рассказывает Морроу, она подвергалась опытам по изменению поведения, в том числе лечению электрошоком и барбитуратами. Лечение привело к аноксии мозга — когда в мозг поступает недостаточно кислорода, и ее госпитализировали. Сегодня Морроу страдает прозопагнозией — она не различает человеческих лиц.
Роберт Лоджи, уроженец Ванкувера, говорит, что он не может работать постоянно на одной работе и не может спать без снотворного. Он страдает тяжелой депрессией,
и ему по-прежнему снятся опыты, которым он подвергался. Ливия Стэдлер из Монреаля после лечения была помещена в психиатрическое заведение.
Рау говорит, что проведенные опыты, судя по всему, не только не имеют терапевтической ценности — они означали нарушение признанных норм медицинских экспериментов, сформулированных на Нюрнбергских процессах военных преступников и ратифицированных в Уставе ООН...»
Вот так-то. Вполне логично предположить, что, создавая образ доктора Уэнлесса, писатель мог бы взять в качестве прототипа и доктора Кэмерона, А под Конторой
было бы нетрудно угадать и научный филиал ЦРУ.
Впрочем, доктор Кэмерон не исключение, не какой-то выродок-одиночка. Он — порождение системы. Сравнительно недавно на Западе вышла книга под названием «Гетто и тюрьмы. Расизм и права человека в США». Ее авторы Дорис и Джордж Памфри пишут в заключительной главе о контроле за поведением людей и экспериментах над ними, о чудовищных опытах, проводимых американскими секретными службами. Вот отрывок из этой книги: «Шеф ЦРУ адмирал Стэнсфилд Тернер сообщил в августе 1977 года конгрессу, что 185 ученых в 70 учреждениях США, в том числе 44 университетах, 12 больницах и 3 исправительных учреждениях, участвуют с 1953 года в исследовательской программе, с помощью которой делается попытка поставить под полный контроль поведение человека, то есть «программировать» людей. превращать их в роботов, подчинять индивидуальность полному контролю со стороны навязанной извне воли»...
Для достижения этих целей в тюрьмах применялись наркотики, электрошок, нейрохирургия, «промывка мозгов» и др. Никого поэтому не удивит тот факт, что фармацевтические фирмы имеют выгоду от проверки своей продукции в ходе осуществления в тюрьмах программы контроля над поведением человека. В 1977 году администрация тогдашнего президента Дж. Картера дала официальное разрешение таким фирмам проверять их сомнительные и даже потенциально смертельные вещества на заключенных. США — единственная страна в мире, проводящая подобные опыты. Газета «Манчестер гардиан» сообщала в 1977 году, что фармацевтическая промышленность США проверяет 85 процентов своих новых медикаментов на заключенных. По данным Союза фармацевтов США, только в 1975 году для таких тестов, было использовано 2400 узников. Один американский ученый откровенно заявил еще в 1963 году на страницах «Бритиш медикл джорнэл»: «Преступники в наших тюремных заведениях — великолепный подопытный материал, причем он куда дешевле, чем шимпанзе»
Авторы сообщают, что подобные бесчеловечные опыты проводятся минимум в 50 американских тюрьмах на заключенных-«добровольцах», которым обещают за это маленькое денежное вознаграждение или незначительное сокращение срока. Испытываются не только новые лекарства. Некоторые заключенные получают прививки раковых клеток или сыворотки из крови больных лейкемией. Количество смертельных случаев после этих опытов исчисляется сотнями. В 1978 году западногерманский журнал «Шпигель» сообщал: «В поисках нового смертоносного оружия Пентагон производит обстрел раковых больных нейтронными лучами... В десятках тюрем узникам пересаживают раковые клетки, впрыскивают возбудителя малярии и подвергают воздействию ядов типа ДДТ. В одном из нью-йоркских приютов врачи подвергли душевнобольных детей действию возбудителя желтой лихорадки. В произвольно выбранных ресторанах медики по поручению тайной службы ЦРУ делали ничего не подозревавших посетителей жертвами своих зачастую смертельных опытов с наркотиками».
Итак, литературный «метод доведения до абсурда» - отражение граничащей с абсурдом преступной деятельности американских разведслужб. Если что и фантастично в романе Кинга, так это его «счастливое» окончание в духе канонического «хэппи энд». Смешно даже подумать, что страшное зло можно победить, обратившись в газету, хотя бы и такого либерального направления, как «Роллинг Стоун».
Ах, если бы!

«ВТОРОЕ ЗРЕНИЕ»

А. ЗВЕРЕВ
«ВТОРОЕ ЗРЕНИЕ»
(Иностранная литература, 1984, N1)

Новое имя открывают для себя наши читатели, и есть смысл предварить знакомство небольшими пояснениями, поскольку роман Кинга почти наверняка вызовет дискуссию, как всегда происходит с его книгами в США.
Стивен Кинг (род. в 1947 г.) завоевал успех и популярность стремительно: уже первые его книги возбудили немалый интерес, и все, что он писал в дальнейшем, сразу оказывалось в центре внимания, побуждая к суждениям самым крайним - и восторженным и уничижительным. Подобная амплитуда оценок сама по себе очень красноречива - ведь о явлениях простых и самоочевидных не спорят. А у Кинга, несмотря на великое множество приверженцев, и сегодня остаются ожесточенные противники, отказывающиеся признать его писателем серьезным или хотя бы характерным для современных США. И чем несомненнее авторитет Кинга у широкой читательской аудитории, тем язвительнее становится тон отзывов влиятельных американских критиков, за редкими исключениями рассматривающих его творчество как достояние «массовой культуры» с ее установками на пустую сенсационность и низкопробные эффекты.
Так было после романа Кинга «Светящийся» (1977), экранизированного Стэнли Кубриком и закрепившего за автором репутацию одного из самых читаемых современных американских прозаиков. Так было и после других романов Кинга «Позиция» (1978), «Мертвая зона» (1979), «Несущая огонь» (1980), «Кристина» (1983).
В какой-то мере можно понять ту, мягко говоря, сдержанность, которая обычно чувствуется в критических откликах на произведения Кинга. И дело не только в том, что при всей одаренности этого писателя его творческий почерк еще не установился: мелодраматическая концовка «Мертвой зоны» — лучшее тому подтверждение. Кинг и впрямь делает определенные уступки шаблонам, распространенным в американской «литературе для миллионов». Он слишком заботится о занимательности интриги, нередко жертвуя при этом многомерностью характеров и глубиной разработки коллизий. Он чересчур пристрастен к изображению всякого рода патологии и жестокости, порою живописуемых в таких выразительных подробностях, что невольно закрадывается сомнение: да полно, стремился ли писатель обличить и осудить или, может быть, просто потакал нездоровому обывательскому интересу к «темным» сторонам будничности?
Промахи Кинга, что называется, видны невооруженным глазом, но несколько настороженное отношение к нему критики порождается главным образом не ими. Подозрительной выглядит сама легкая предсказуемость бума, возникающего вокруг каждой его книги, - эти броские рекламные объявления, появляющиеся в газетах еще за месяц-другой до публикации, эти огромные тиражи. Ни для кого не секрет, насколько тесно породнены в США литература и коммерция. Битва за читателя не прекращается ни на минуту, и лишь редко побеждает в ней настоящая проза. Большой литературе непросто выдерживать конкуренцию со стороны всевозможных более или менее искусных поделок, эксплуатирующих модную тематику или раболепно следующих убогим запросам публики, которая привыкла к шпионским боевикам и душещипательным историям из жизни кинозвезд. В подобной ситуации писательская удача, измеряемая количеством проданных экземпляров, парадоксальным образом становится не показателем значимости произведения, а гораздо чаще только свидетельством особой приспособляемости к невзыскательным вкусам.
Кингу выпало в полной мере испытать на себе последствия такого парадокса. Было бы, конечно, преувеличением назвать его просто жертвой тех нелепостей и уродств, которые почитаются нормой вещей на американском книжном рынке, — он и сам охотно учитывает существующие здесь «правила игры». Но намного несправедливее было бы причислить Кинга к поставщикам скоропреходящих литературных сенсаций лишь на том основании, что его книги пользуются большим успехом. Намного несправедливее было бы не заметить значительности проблем, возникающих в романах Кинга, и жгучей актуальности исследуемых им конфликтов, пусть даже и дает себя почувствовать — подчас ощутимо — стремление писателя непременно обеспечить своим книгам престижную строку в списке бестселлеров,
Это раз за разом удается Кингу, и раз за разом критика бьется над объяснением причин. Всего проще и соблазнительнее свести дело к популярности жанров, в которых работает писатель, Но что это за жанры? Споры начинаются уже отсюда. Научная фантастика? Детектив? Так называемая «литература ужасов»? Или философская аллегория, а может быть, и беллетризованная эссеистика, касающаяся некоторых остродискуссионных вопросов современной науки? Или, наконец, картина повседневной американской действительности последних лет, только выполненная не в формах самой жизни, а в форме гротеска, иносказания, притчи?
Для каждого такого определения найдутся свои доводы в романах Кинга. И каждое из них, видимо, будет недостаточным, потому что, как правило, у Кинга смешаны элементы самых разных жанров. Как раз смелость соединения этих на первый взгляд несочетаемых элементов во многом объясняет и своеобразие прозы Кинга, и неоднозначность ее читательского восприятия.
Та же «Мертвая зона» может быть прочитана и как захватывающий детектив, и как повествование о тайнах парапсихологии, и как рассказ о стоическом мужестве человека, вернувшегося к полноценной жизни, хотя его положение выглядело безнадежным, и даже как специфическая хроника политической истории США 70-х годов. Такой синтез очень типичен для Кинга. В его лучших произведениях достигнута настолько высокая стелень концентрации содержания, что затруднительным становится всякое однозначное определение их творческой природы.
Несомненно одно: Кингу тесны рамки романа, достоверно и опознаваемо передающего течение будней, и у него обязательно присутствует момент художественного допущения, условности. Поначалу считалось, что это та же самая условность, какую мы встречаем у Рэя Брэдбери или Айзека Азимова. Но неправомерность подобного отождествления стала ясна довольно быстро. Не говоря уже о том, что у Кинга действие происходит не на иных планетах, а в гуще обыденности, сами описываемые им ситуации отличаются от тех, какие возникают в «Марсианских хрониках» Брэдбери или азимовском «Конце вечности». Точнее сказать, они иначе сконструированы — так, чтобы, невзирая на условность, нас не покидало ощущение реальности происходящего, доподлинности картин, которые перед нами проходят.
«Несущей огонь» Кинг предпослал эпиграф из романа Брэдбери «451° по Фаренгейту»: «И было так приятно гореть». Перекличка основных мотивов двух книг бросается в глаза, но они построены по-разному. У Брэдбери — типичная антиутопия или, как он сам выразился, «реальность, доведенная до абсурда». А у Кинга? Он рассказывает
историю восьмилетней девочки, чей сосредоточенный взгляд способен возжигать пламя. От этого взгляда запылает рассердивший ее своим «упрямством» плюшевый медвежонок. В конце романа от этого взгляда запылают постройки экспериментального центра, где разрабатывается программа, призванная использовать с военными целями новую энергию разрушения.
Невероятно? Да нет, не совсем, Редкий и страшный дар, которым наделена маленькая героиня романа, действительно отмечен и получил на языке парапсихологов особое название: пирокинез, И вот что самое любопытное: даже читатель, впервые узнавший об этом загадочном феномене из романа Кинга, едва ли сочтет книгу чистым вымыслом. Наоборот, трудно избавиться от чувства, что Кинг показал события, если и не происходившие реально, то обладающие высокой степенью вероятности — как жестокая угроза человечеству.
Суть дела не в тех свидетельствах о пирокинезе, которые Кинг упомянул в авторском послесловии. Компетенция специалистов — судить, насколько соответствуют сегодняшним научным представлениям постоянно совершаемые Кингом экскурсы в область экстрасенсорной перцепции, пока еще далеко не понятой в своем происхождении и возможностях. Но не может возникнуть и тени сомнения: эти экскурсы предпринимаются не ради того, чтобы поиграть на нынешнем ажиотаже вокруг таинственных явлений человеческой психики.
Эти феномены вызывают у Кинга стойкий интерес прежде всего по той причине, что за ними с удивительной наглядностью обнаруживаются некоторые социальные тенденции, внушающие писателю законную тревогу. И если не искать у Кинга каких-то ошеломляющих откровений относительно тех или иных скрытых свойств сознания, если освободить его книги от присущего им налета мистики, окажется, что они всегда основаны на доподлинных явлениях общественной жизни Запада, которые незачем «доводить до абсурда», используя прием гротескного заострения. Ведь такие явления ясно выступили как реальность мира, в котором мы живем. И Кинг стремится им противостоять — точно так же, как пытался, используя свой дар ясновидения, предотвратить катастрофу герой «Мертвой зоны» Джонни Смит.
Наделяя своих персонажей «вторым зрением», Кинг точно бы обретает его и сам, и его лучшие романы полны предчувствия угроз, в которых человечество должно отдавать себе отчет, чтобы они не осуществились.
Как же его назвать, это «второе зрение» Стивена Кинга? Фантазией? Наверное, да — только фантазией особого типа. Мы помним, как у испанца Луиса Гевары, а потом у Лесажа хромой бес Асмодей срывал крыши домов, позволяя студенту Клеофасу быть в курсе всех секретов обитателей города, которые поражались его осве домленности. Помним Рипа ван Винкля, героя новеллы американского романтика Вашингтона Ирвинга, - хлебнув крепкого зелья, этот персонаж проспал двадцать лет и не узнал родных краев после пробуждения. Помним рассказанную Стивенсоном странную историю о докторе Джекиле и мистере Хайде, его двойнике, сосредоточившем в себе все то низменное и жестокое, что скрывалось в тайниках души благородного и обходительного джентльмена. Все эти мотивы прямо или опосредованно отзовутся в «Мертвой зоне», убеждая, что Кинг унаследовал одну из самых старых и прочных литературных традиций,
А если искать аналогий, более близких к нам по времени, то и они обнаружатся в изобилии. Как тут не назвать поэтичную и глубокую повесть болгарского прозаика Павла Вежинова «Барьер», где та же, что и у персонажей Кинга, психическая неординарность становится емкой метафорой человеческой разделенности, создаваемой
конфликтом мечты и усталого равнодушия, романтики и своекорыстия. Как не упомянуть некоторые фильмы Ингмара Бергмана с их житейски немотивированными озарениями героев, с этими властно вырывающимися из подсознания импульсами, которые словно переносят в иную, им одним доступную реальность персонажей «Другого лица» и «Персоны».
Да и другие ассоциации возникают над страницами Кинга едва ли не сразу же. Это и француз Веркор, чей роман-эссе «Люди или животные» проложил дорогу литературе, впрямую обращающейся к проблематике, сегодня активно осваиваемой научным знанием. Это и англичанин Колин Уилсон, и японец Кобо Абэ, и соотечественник Кинга Курт Воннегут....
Разные творческие индивидуальности, разные художественные устремления, да и объективные возможности у каждого из названных писателей тоже разные, хотя бы по масштабу дарований. Но явление, обозначившееся в их творчестве, по сути, едино — и, думается, весьма знаменательно. В век науки появилась литература, сближающая с наукой по характеру своих интересов, по содержанию анализируемых ею проблем. Фантазия рождается как обобщение фактов, добытых наукой, и как попытка — другой
вопрос, насколько успешная, —— на основе таких фактов достичь понимания существенных процессов сегодняшней жизни, ее близких и отдаленных перспектив. Обостряется потребность во «втором зрении». Уже давно это не просто литературный прием.
Произведения Кинга принадлежат этой литературе. И подтверждается такой вывод вовсе не обилием экстрасенсов в его романах, не приверженностью автора к чудесам тепепатии и ко всему комплексу проблем парапсихологии. Разумеется, тут не просто художественная условность, и все же для понимания Кинга такие мотивы важны не более, чем, например, важна для понимания романов Воннегута планета Тральфамедор, где развернуто действие ряда эпизодов «Бойни номер пять» и «Сирен Титана». Воннегут показывает Тральфамадор лишь как логическое завершение тех процессов сплошной механизации сознания, которые происходят здесь и сейчас, в сегодняшнем капиталистическом обществе. Так и у Кинга ясновидение героев снова и снова позволяет им различить за кажущимся спокойствием будничного американского быта действие жестоких, антигуманных сил, грозящих разрушить фундаментальные основы нравственности, человечности, разумности.
И как бы нас ни увлекали вторжения Кинга в таинственную сферу экстрасенсорной перцепции, для самого писателя они прежде всего являются способом опознания реальных опасностей, которые создает стихия этической вседозволенности, и безудержная милитаризация, и деятельность новоявленных приверженцев фашизма, и политический авантюризм, пренебрегающий жизненными интересами человечества.
Перед читателем «Мертвой зоны» пройдут многие ключевые события американской жизни минувшего десятилетия. Бесславный конец войны во Вьетнаме, уотергейтский скандал, обострение социальных противоречий и, как ответная реакция, усиление неоконсервативных веяний, инфляция, политические кризисы, вакханалия насилия —
все это в конечном итоге и определяет атмосферу романа, решающим образом воздействуя и на позицию, избранную героем, на его этический выбор, приведший к
трагическому финалу.
Наивно убеждение Джонни Смита, будто ему в одиночку дано остановить «смеющегося тигра», который рвется к президентскому креслу, чтобы насаждать в Америке порядки, мало чем отличающиеся от установлений третьего рейха, и едва ли могут быть оправданы избранные героем Кинга средства противодействия. Но отнюдь не
грезой больного сознания Джонни Смита является настойчиво преследующее его ощущение, что весь общественный климат нынешней Америки необычайно благоприятен для таких вот «смеющихся тигров», чье торжество означало бы непоправимое бедствие для американского народа, да, вероятно, и для каждого жителя земли. Только кажется, будто Джонни «выпал из времени», существуя в призрачном и нереальном мире телепатических видений. На самом деле он постигает самую суть конфликтов, характерных для Америки наших дней.
И поэтому «Мертвая зона» воспринимается в первую очередь как книга, заключающая в себе социальное предупреждение.
На него нельзя не откликнуться.

НЕИЗВЕСТНЫЙ СТИВЕН КИНГ

Владимир СИМОНОВ
НЕИЗВЕСТНЫЙ СТИВЕН КИНГ

(ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА, 29 августа 1984 года, N 35)

Советские читатели недавно познакомились с новым именем в сегодняшней литературе США. Журнал «Иностранная литература» опубликовал роман Стивена Кинга «Мертвая зона». Произведение вызвало большой интерес и оживленные споры.

Мне казалось, что я схожу с ума. Не очень-то  объяснимое  состояние, когда всего лишь сидишь на лавочке у океана, вокруг воркует курортный городок, а на коленях занимательная книжка. Городок был Дейтона-Бич, в штате Флорида. Книга — «Кристин», один из последних романов Стивена Кинга.

Унижение автомобилем

Сначала о городке. Там пришлось переночевать случайно, спасаясь от закрытых для советских журналистов зон. Снял гостиничный номер и вышел к океану оглядеться.
Берега не было. Пляжа тоже. То есть присутствовало и то, и другое, но серебристые крупинки песка, жемчужные осколки ракушек, зелень травки — вся эта архаика, именуемая природой, быта погребена под полутораметровым слоем листовой стали и лака.
Все побережье, как саранча, покрывали автомашины. Люди загорали на крышах автомашин. Люди закусывали в автомашинах. Прямого соприкосновения человека с землей не наблюдалось. Вдоль кромки прибоя медленно ползли в обе стороны два ряда автомашин. Водители разглядывали водителей, пассажиры - пассажиров. Человеческие головы в оконцах казались украшением автомобиля, привинченным за дополнительную цену. Что-то вроде лишней фары.
Моторизованная до унижения всего живого Америка отдыхала.
Потом я узнал, что Дейтона-Бич — своего рода американская Мекка тех, кто помешан на любви к своим четырёхколесным друзьям. Что каждый март здесь устраивают авто- и мотогонки. Что мотоциклетные банды «ангелов ада» оккупируют на эти дни все отели и пивнушки.
А на дворе как раз был март.
Ночью и утром колонны автокентавров продолжали свой ленивый променад по пляжу. Однако благодаря роману Кинга одного я уже знал в лицо. Точнее — в радиатор. Мимо меня катал взад-вперед искореженный, изъеденный ржавчиной «Плимут-фьюри» 1958 года выпуска с прыщавым бледным парнишкой за рулем. Семнадцатилетний Арни  Каннингхэм прогуливал свою подругу.
Жуткая правда состояла в том, что его «Плимут-фьюри», его битая, дряхлая Кристин, как он звал свой автомобиль... живое существо! Да, именно так! Более того: в зловещем мире, где жизнь и смерть — всё на колесах, человеческая плоть незримо сообщается с металлом карбюратора, цилиндров, картера, как органы одного существа.
У них одна кровь. Одна энергия.
Кристин вытягивала соки из Арни, обрекая парня на безумную, всепожирающую любовь к себе. Кусок металла ревновал и ненавидел. Человеку же не оставалось ничего, кроме обожествления этого металла.
В курортном городке Дейтона-Бич я читал роман Стивена Кинга «Кристин». Когда рассказал об этом автору, тот звучно, от души расхохотался.
Из нашей беседы:
— Я читал и думал, как всё-таки безупречно точна ваша философская аллегория автомобильной цивилизации Америки. Мотор на колесах грабит сердца американцев?
— Убежден в этом. Автомобиль дал нам кое-что в смысле новой мифологии, какого-то вклада в национальную культуру. Но отнял намного больше, чем дал. С  другой
стороны, что бы мы делали без автомобиля? Америка — страна гигантская, и она объединила себя не рельсами, а бетоном. Но автомобиль превратился с фетиш. Если в 17 лет у тебя его нет, пусть в кредит, — значит, ты вроде бы не живешь.
Какое-то фундаментальное зло гнездится, скажем, в том же Нью-Йорке, где из конца в конец вряд ли доберешься — как раз из-за перенасыщения машинами.
И это еще один символ того, что сделал с нами Его Величество Автомобиль.
— Сюжеты ваших книг нередко обгоняют технический прогресс. Замечаете ли вы влияние технотронной цивилизации на развитие культуры? В частности, на процесс литературного творчества?
— Пока не пришел к выводу на этот счёт. Давайте скажем так: все эти компьютеры, электронные «обработчики слов» что-то делают с нами... Сегодня люди думают не так, как, скажем, до изобретения автомобиля. Он преобразовал и наше представление о мире, и само наше мышление.

Американцы, будьте бдительны!

Стивен Кинг сидит за пишущей машинкой с начала семидесятых годов. Причем с фантастическим успехом. Сегодня у Зб-летнего писателя вышло 9 книг, общий тираж которых проломил потолок книгоиздательских рекордов Запада — 40 миллионов экземпляров! В любом аэропорту, газетном киоске и универмаге выстроились кинговские шеренги: «Кэрри», «Светящийся», «Мертвая зона», «Несущая огонь», «Куджо», «Разные сезоны», «Кристин», «Кладбище домашних животных»...
Голливуд голодным коршуном набрасывается на очередной сюжет и в два-три месяца упаковывает его в целлулоид. Подсчитано, что после Чарлза Диккенса никого столько не экранизировали, как Кинга.
Последние десять лет без этого имени немыслим и любой список бестселлеров. Недавняя новинка — «Кладбище домашних животных» держится в нем уже несколько месяцев.
Если где-то в литературной рубрике газеты темно от восклицательных знаков — значит, речь о Кинге. Точнее — вопль.
«Что может быть лучше доброго смачного ужаса?!! Стивен Кинг — король этого мрачного искусства потемок!!! Он запугал миллионы людей — запугает и вас!!!»
Любопытно, что Кинга хлопают по плечу только в качестве мэтра литературы ужасов. Певца мистического, иррационального, чуть ли не оккультного. С этой критикой скрещиваются перья тех литераторов, кто при упоминании Кинга делает брезгливую мину: «Чтиво для зала ожидания! Чертовщина под соусом насилия!»
Иначе говоря, писателя носят на руках и топчут примерно за одно и то же. Однако, если присмотреться, к ужасному не сводятся все особенности его творчества.
Надо сразу признать: писатель охотно подставляет себя под критические удары. Он часто свинчивает сюжеты из деталей тех же конструкторских наборов, какими пользуются сочинители так называемых «вокзальных романов». Более того, их авторы даже могли бы кое-чему у Кинга поучиться. Патология и насилие доходят в иных его книгах до шизофренического накала. Скажем, в «Куджо», по сути, нет ничего, кроме клинически верного описания сцен, где бешеный сенбернар рвет на куски и
«вкусно» гложет одного персонажа за другим.
И все-таки не этими кошмарами интересен Стивен Кинг. Совсем не этим. Советские читатели, познакомившиеся недавно с романом «Мертвая зона», могли убедиться: детективная интрига, неисследованные явления человеческой психики — все это лишь скорлупа, из которой выклевывается на свет главное, истинно кинговское.
Герою «Мертвой зоны» Джонни Смиту не так уж трудно предотвратить воцарение в Америке президента-фашиста. Смит наделен сверхъестественным даром провидения. Но еще чудеснее, думается, дар самого Стивена Кинга. На своем рентгеновском снимке Америки недавнего прошлого писатель зорко замечает тени опасной фашизации, торжествующую ухмылку реальных «смеющихся тигров». Опознать угрозу, успеть крикнуть фучиковское «Люди, будьте бдительны!» — это сегодня в Америке, пожалуй, не менее поразительная редкость, чем экстрасенсорное восприятие.
Беседа с Кингом утвердила меня в этой мысли.
— Вот здесь у меня два отзыва советских критиков на вашу «Мертвую зону». Они прилагают большие старания, чтобы как-то определить жанр, в котором вы работаете. Один говорит: эта родниковой чистоты научная фантастика. Другой говорит: это смешение жанров, тут и ужасы, и философская аллегория, и детектив. Последнему критику кажется, будто вы продолжаете традиции Вашингтона Ирвинга, Стивенсона, Веркора, Воннегута, Ингмара Бергмана... А вы сами как бы определили свой жанр?
— «Мертвая зона», думаю, научная фантастика. Книгу, правда, почему-то представили у нас на премию «Уорлд фэнтази». Ее дают за литературу ужасов, оккультные фантасмагории — за такие вот штуки. Попросил жюри снять книгу с конкурса. Мой герой может заглянуть в будущее, но причина тому совсем не метафизическая.  Мальчиком он упал и ушиб голову. Что-то случилось у него с мозгом. Иначе говоря, из сюжета следует: это не деяние господа, здесь происходит что-то физиологическое.
Когда я писал «Мертвую зону», у нас в штате Мэн, где я живу, был один губернатор. Его избрали как независимого. То есть он не принадлежал ни к одной партии. Моя жена называла его «человеком на лошади». Прискакал как бы ниоткуда. И вот этот деятель заявил: «Я тут вам все устрою. Только слушайте меня. Изберите меня губернатором, и я все улажу». Народ поверил. И я подумал: «А что если такой человек станет нашим президентом?» Писать книгу было очень интересно...
— Говорят, был период, когда вы зачехлили пишущую машинку и с головой ушли в избирательную кампанию сенатора Гэри Харта. Почему?
— Думаю, он мог бы победить Рейгана и тем самым преподнести прекрасный подарок человечеству. Тогда Рейган станет политиком в отставке и потеряет доступ к власти.
— Что вам так не нравится в Рейгане?
— Он несдержан. Не очень-то толков, когда дело касается свежих идей. Не проявляет никакого подлинного интереса к переговорам, которые поставили бы под контроль галоп вооружений. Завалил Европу оружием, в то время когда всем нам ясно:  оружие — единственная вещь, которая человечеству не нужна. Его политика за рубежом выдержана в духе «дипломатии канонерок». Нет-нет, он прекрасный президент для меня как для капиталиста! Все прекрасно с акциями и биржевыми курсами, с этим у меня всё в порядке. Но я не хочу лишить своих детей шанса стать взрослыми, понимаете?
Настало время перемен. Под этим я отнюдь не подразумеваю. что мы, американцы, вдруг станем агнцами и заблеем: «Относитесь к нам хорошо, а уж мы сложим оружие и будем уповать только на доверие!» Нет, Гэри Харт, например, выступает за крепкую оборону. Однако он больше заинтересован в разумной оборонной политике в отличие от «звездных войн», атомных бомб в космосе и прочего дерьма. Харт заинтересован в том, чтобы помочь людям без достатка. Рейган же бежит от таких сломя голову.
— В «Кристин» ваш Роланд Лебей говорит: «Если кто-нибудь когда-нибудь спросит вас, парни, что худо в этом мире, назовите тогда три зла: врачи, коммунисты и ниггеры-радикалы. Из трех «комми» хуже всего...» Конечно, это просто болтовня одного из персонажей. Но нет ли, на ваш взгляд, подобных настроений у правящей верхушки страны? То есть когда ненависть к «комми» ставят впереди всего?
— Есть, и в изобилии. Из таких настроений выжал се6е поддержку Рейган, когда его избрали в 1980-м. В этом заключен его призыв к иррациональному. А иррациональное никогда к добру не ведет вне зависимости от того, кто этим увлекается. Нет сомнений: нам навязывают настоящую, остервенелую, как бы ее назвать... коммунизмофобию. Ее, знаете, лелеют, пестуют, искусственно вскармливают...

Крушение «мира, каким мы его знаем»

Если бы это интервью Кинга каким-то чудодейственным способом, скажем, путем телепатии — на американских собкоров в Москве я неё надеюсь, — дошло до Штатов, миллионы поклонников «короля ужасов» онемели бы от изумления. Вот была бы сенсация!
Ведь Стивен Кинг — в некотором смысле человек-невидимка.
Его авторское «я» скрыто, закручено-заверчено в бушующий вокруг него тайфун бульварной критики. С ее преобладающей точки зрения, он — полугений, но бульварный. Еще один умелец стращать, только посноровистее других.
Конечно, читатель поумнее видит: Кинг — за гуманизм против бездуховности, за мир против ядерной зимней ночи, за нравственность против «смеющихся тигров», куклуксклановцев, нацистов и прочей нечисти всех мастей.
Но Стивен Кинг — гневный обвинитель рейгановской администрации? Трезвый  наблюдатель американской политической сцены? Противник «коммунизмофобии»?
Убежден: такой Стивен Кинг Америке неизвестен.
В библиотечных архивах я не сумел найти ни одного журнального интервью с писателем. Есть несколько его собственных статей о проблемах детектива. И есть огромное
количество его портретов — в вычурных, мрачных позах, с фиолетовой подсветкой лица, с раскрашенными киноварью, словно налитыми кровью, волчьими глазами. Мэтр устрашения блюдет свой «имидж». Или кто-то блюдет за него.
Позднее, когда мы стали на «ты» с Кей Макколи, его литературным агентом, она рассказала, что к Кингу стоят в очередь за интервью 35 репортеров, и американских, и из-за рубежа. Надежды у них мало. Не знаю, почему Кинг согласился на беседу с советским журналистом.
Правда, за меня просили влиятельные американские друзья. Но главное, думаю, в том самом, чего не распознать в портретах с волчьими глазами. В неизвестном Стивене Кинге. В его непредвзятой общественно-политической позиции, в уважении к стране социализма, к ее культуре и научно-техническим достижениям.
Кингу интересно, что он интересен нам.
Кое-какие приметы таких настроений я нашел в обойденной вниманием рецензентов, полузабытой публицистической книге Кинга «Танец смерти». На первый взгляд это
гимн фильмам и литературе ужасов.
Однако «Танец смерти» любопытен другим. Он открывается главой «4 октября 1957 года» — о великом потрясении, пережитом автором в детстве. О том, что пробудило
в нем интерес к общественной психологии страха. Десятилетним мальчишкой Стив сидел на дневном киносеансе и наслаждался космической бойней в популярном тогда боевике «Земля против летающих тарелок». Внезапно показ прервали. На сцене появился потрясённый директор кинотеатра. «Хочу сообщить... — сказал он срывающимся голосом. — Русские запустили космический сателлит. Они назвали его... спутником».
Стив испытал в этот миг только то, что он должен был испытать, — парализующий, как удар тока, страх. «Мы были детьми, — пишет он, — которые листали книжки комиксов, где наш вояка Кейси вышибал зубы у несчетного числа северокорейцев. Мы были детьми, у кого на глазах Ричард Карсон ловил каждый вечер тысячи шпионов-«комми» в телевизионном сериале «У меня было три жизни...»
Детское сознание было отравлено ложью о «русской угрозе». Спутник предстал перед Стивом той самой киношной летающей тарелкой, которая атакует землю.
Но одновременно случилось и другое, куда более важное. Развалилось то, что  Стивен Кинг называет «миром, каким мы его знаем». Рухнули пропагандистские стереотипы, в плену которых живет-поживает обыватель. Монополия Америки на мировое всесилие, на дух «пионеров»-первопроходцев - это осталось в доспутниковой эре.
Вьетнам завершил сокрушение «мира, каким мы его знаем», излечение отравленного сознания. В университете городка Ороно, штат Мэн, Кинг пишет дерзкие колонки в
студенческую газету, шагает в рядах антивоенных демонстраций.
После окончания университета на работу по профессии — преподавателем —  устроиться не смог. Из-за тех колонок? Кто знает... «Я стирал простыни в заводской прачечной за доллар 60 центов в час и писал «Кэрри» на кухне прицепного автовагончика. Дочка, которой был тогда всего годик, носила нищенские тряпки. Годом раньше я обвенчался с женой Табитой в взятом напрокат костюме, он был велик на несколько размеров...»
Весной 1973 года издательство «Даблдей» выпустило роман «Кэрри». Его сюжет напоминает «Несущую огонь» — история девочки, которая находит защиту от людской жестокости в удивительном даре воспламенять взглядом предметы.
Стивен Кинг и его жена Табита наконец получили возможность стать писателями-профессионалами...
Но Кинг не забыл, как он вырвался из «мира, каким мы его знаем». Некоторыми своими книгами он стремится ускорить прозрение других.
— Меня поражает одно несоответствие, — говорю я. — Вот вы — один из популярнейших писателей Запада. По вашим книгам выходит один кассовый фильм за другим.
Хотя американская критика — а она неизменно благоволит успеху — относится к вам, я бы сказал, с оглядкой. Она обнаруживает вдохновение в новом варианте «Дракулы», а вот в Стивене Кинге ей что-то остро не нравится. Как вы думаете, что?
— Надо сказать, меня больше волнует оценка моих книг, чем поставленных по ним фильмов. К фильмам я, как правило, не имею никакого отношения, кроме, конечно,
продажи авторских прав. Наши студии одержимы идеей перекроить все на свой лад. Это работа для идиотов...
Да, мои работы на редкость популярны. Сам буквально ошеломлён этим. Не особенно понимаю этот  феномен... Хотел бы думать, что сделал все, что было в моих силах, как писатель. Что был честен. Не нагородил лжи. Что я нес своих героев по страницам, так сказать, чистыми руками...

«Разливанное море насилия»

— Как считаете, откуда такой интерес массовой культуры к ужасному, сверхъестественному? И почему сегодня? Есть ли социальные причины, возбуждающие духов и поднимающие мертвецов из могил?
— Во многом это эскапизм. Духи, вампиры, да и «второе зрение» — все это, конечно, страшновато, но прелесть такого страха вот в чем: забываешь, что в конце месяца надо оплатить счёт за электричество. Понимаете, что я имею в виду? Это отдушина от ужаса обыденности.
Кроме того, заявляет о себе жажда прикоснуться к тому, что таится за границей пяти чувств. Присущий обывателю поиск жизни после смерти. В сущности, массовая культура в ее потустороннем варианте —— это своего рода гражданская светская религия.
— В рассказе «Кукурузные дети» — по нему тоже недавно вышел фильм — вы исследуете влияние религии на человеческую психику. Я, например, убежден: религия при
Рейгане играет все более опасную политическую роль. Не тревожит ли вас то, что происходит в этом смысле в стране?
— Между прочим, я воспитывался в очень религиозной семье. Приемлю многое из религиозной этики и философии. Но даже сам Христос сказал: «И когда молишься, не будь как лицемеры, которые любят, на углах улиц останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми... Войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись...»
Каждый раз, когда я вижу этого парня, Джерри Фолуэлла (лидер ультрареакционной клерикальной организации  «Моральное большинство». — В. С.) и других типов, проповедующих миллионам людей, мне хочется сказать им: «Затворите дверь и помолитесь!» Рейган вылезает под телекамеры и молится. А ведь он не был в церкви года два. Что за лицемер! Просто невероятно...
— Если бы я спросил, отчего вам, мастеру ужасного, самому бывает страшно до мурашек, что бы вы назвали?
— Если говорить о личном, то больше всего боюсь, как бы у меня не умер ребенок. Опасаюсь также, что террористическая группа может захватить большой город, использовав для шантажа ядерную бомбу. Но больше всего, наверное, боюсь ядерного конца света.
— Думаете, есть основания опасаться?
— Если мы, я имею в виду человечество, не будем предельно осмотрительны, можем прикончить самих себя в какие-нибудь ближайшие десять—двенадцать лет. Мы явно
менее осторожны сегодня по сравнению с теми временами, когда я был ребенком. В мире сейчас много деятелей, потрясающих кулаками и восклицающих: «Ну-ка, иди сюда, я тебе...» Это называют дипломатией.
— Есть сообщения, что Пентагом выделил 6 миллионов долларов на исследование военных аспектов экстрасенсорного восприятия, столь милого вашему сердцу. На какие мысли наводит такое развитие событий?
— Их там, в пятиграннике, интересует любая лабораторная колба, куда можно положить взрывчатку. Меня лично глубоко расстраивает, что экстрасенсорное восприятие загоняют в траншею. Напротив, надо бы объединить усилия, чтобы наука побыстрее разобралась в этом явлении.
— «Литературная газета» опубликовала ваш рассказ, где игрушечные солдатики устраивают не совсем игрушечный ядерный взрыв в квартире. Откуда у вас эта идея?
— О, «Поле боя»! Она — из комиксов, Вы видели наши комиксы — книжки в картинках? Там на последней странице печатают объявления: за столько-то долларов пришлют набор пластмассовых солдатиков. Позднее я подумал: а что, если бы они оказались живыми?
— На рынке полно игрушек, развивающих скоонность к насилию. Честно говоря, от насилия душно и в иных ваших книгах.
— Отвечу вам вот что. Мне 36 лет. Как у нас говорят, послевоенное дитя, единичка в «буме деторождаемости». Нас целое поколение. Пока я рос, формировался как личность, меня непрерывно купали в разливанном море насилия. Насилие в военных кинокартинах. Насилие в вестернах. Насилие в «ящике» - телевизионные сериалы о гангстеризме, о частных сыщиках. Стреляют в каждого. Кругом кровь, кровь.
— Вы говорите о «холодной войне»?
— О ней, о «холодной». Но в шестидесятых — начале семидесятых те, кто был вскормлен насилием, бросились в другую сторону. Возникло «поколение любви», пошли «цветочные дети», «хиппи»... Мы хотели порвать с официальной политикой. Протестовали против войны во Вьетнаме.
— Узнаете ли «холодную войну» в сегодняшней атмосфере Америки?
— Сходство есть. Да, конечно, есть. Только, кажется мне, сейчас все более широко расползлось и стало более опасным...
Об общественной опасности и предупреждает писатель Стивен Кинг. Дерзко современный, внешне обманчивый, сложный, И, несмотря на свою популярность, — вот ведь парадокс, — Америке неизвестный.
Автор романа «Несущая огонь» сам несет факел бдительности.

НЬЮ-ЙОРК

СРАЖЕНИЕ

СРАЖЕНИЕ
Редакторское послесловие
(Юный техник, 1981, N10)

Любители фантастики знают, насколько отличается солнечный, яркий мир будущего в рассказах, повестях, романах советских мастеров этого жанра от книг писателей Запада, в которых так часто будущее представляется мрачным и жестоким. Сюжеты их произведений становятся как бы продолжением того мира, где они живут, где царят
жестокость и насилие, где нагнетается военная истерия. Часто фантастические произведения становятся беспощадной сатирой на окружающую действительность.
Сатиричен и рассказ «Сражение», который вы прочитали. Автор нашел для осуждения насилия любопытный и парадоксальный прием: игрушки. Миллионы игрушечных ракет, самолетов, подводных лодок выпускаются сегодня в Америке, с детства приучая ребят к мысли о войне. И вот эти милитаристские суперкибернетические игрушки в жестоком мире Америки будущего вступают в сражение с наемным убийцей. Погибает всего один убийца, разрушается один набор милитаристских игрушек, но мир равнодушия и жестокости этого и не замечает. И завод продолжает штамповать «сундучки», которые пробуждают в ребятах будущих «зеленых беретов», наемников, таких же, как Реншо.